Роберт Эванс
Генри и я
Глава из книги «Парень остаётся в картине»
Я познакомился с Генри Киссинджером осенью 1970 года на ужине, организованном Джой Абер и её мужем Дагом Крамером, главой телевизионного отдела Paramount, в честь него. Эли сидела рядом с советником президента по национальной безопасности. Я сидел за другим столом. Каждый раз, когда я отворачивался, она смеялась. Разве может этот человек быть таким смешным? По его виду точно такого не скажешь.
Под конец трапезы он встал, поблагодарил хозяев и, оглядывая зал, добавил:
— Надеюсь, когда-нибудь я тоже смогу загореть. — Точнее не скажешь!
Эли привела его ко мне:
— Генри, это мой муж.
Она уже называла его Генри.
Он ей улыбнулся:
— Имеешь в виду короля Голливуда?
Я пожал ему руку.
— Вы можете сделать меня королём, если поучаствуете в одной из моих картин.
— Я всегда открыт к предложениям. В какой?
— "Крёстный отец".
— На главную роль?
— Нет, на роль консильери.
— Мне нужно обсудить это с президентом.
Какое очаровашка! Насчёт внешности можно поспорить, но он был Кэри Грантом с немецким акцентом.
На следующий день я набрался наглости и пригласил его на обед в Paramount. Совсем не ожидал, что он согласится.
Во время экскурсии по студии он выглядел таким же потрясённым, каким был бы я во время личной экскурсии по Белому дому. Когда я сказал ему, что Уолтер Маттау снимается в фильме «Номере в отеле Плаза», он произнёс:
— Как думаете, я мог бы взглянуть?
Вероятно, наша дружба началась именно с этого — мы признали, что внутри каждого из нас живёт маленький ребёнок. Прошло совсем немного времени, и вот мы уже разговаривали по телефону почти каждый день, находясь за три тысячи миль друг от друга. Сюрприз! Никакой болтовни о девчонках.
Не я первый и не я последний скажу это, но политика и шоу-бизнес — две стороны одной медали. Особенно та политика, в которую были вовлечены мы с Генри. В конце концов, как он часто говорил, работа на Ричарда Никсона не шибко отличалась от работы на Чарльза Блудорна.
Мы смеялись над тем, что у нас обоих прослушивались телефоны, а потом шокировали прослушивающих:
— С израильтянами и правда трудно иметь дело, Роберт, — говорил Генри.
— Значит, слухи не врут. Ты трахаешь Голду Меир.
— Роберт, я патриот, но не настолько. Скажи мне, у Ракель настоящая грудь?
Двое детишек. Не думаю, что Генри когда-то мог поверить в свою внезапную известность в СМИ, но в ухаживаниях не было никого лучше Генри.
Кажется, было воскресное утро 24 января 1972 года, когда из Палм-Спрингс мне позвонил Генри:
— Спасибо, что сказал мне о своем прибытии в город, приятель.
Голос его был мрачным.
— Сам не ожидал, что приеду. Боб, я знаю, что ты занят, но я был бы признателен, если бы ты смог выделить время и приехать ко мне сюда на машине. Остановись в отеле и позвони мне, как приедешь.
— Конечно, Генри.
— Останешься на день-два?
— Без проблем.
Странно, но он не пригласил меня остаться у него. Генри остановился в доме Леонарда Файерстоуна, шинного магната. После заселения в отель Palm Springs Rocket Club я позвонил, Генри продиктовал мне адрес дома Файерстоуна и сказал, чтобы я взял такси. В доме Файерстоуна меня ждала половина сотрудников Секретной службы. Когда я вошёл, Генри стоял в центре, приложив палец к губам, — молчи. Мы вышли на улицу и направились к полю для гольфа.
— Ты хороший друг, Роберт, раз приехал сюда. Я бы не стал навязываться, если это не было бы важно.
— Это честь для меня, Генри.
Он оглянулся на дом Файерстоунов.
— Там всё прослушивается, Роберт. Вот почему мы стоим у восемнадцатой лунки, — Затем, словно заказывая хот-дог с горчицей и квашеной капустой, он продолжил: — Через неделю, в следующую среду, я подам заявление об отставке.
— Что?
— Я ухожу в отставку.
— Почему?
— Вопрос не в том, почему. Мне так сказали.
Наивный, как первоклассник, я пробурчал:
— Ты творишь историю. Ты — лучшее, что есть у них во всей администрации.
— В этом и причина. Хочешь верь, хочешь нет, — сказал он, посмеиваясь. — Этот маленький еврейчик выходит из-под контроля. Я не могу ничего с этим поделать, и они, похоже, тоже не могут его сдержать.
В самые тяжёлые времена он рассказывал мне историю о своём поражении с долей юмора. По-настоящему великий человек!
— Холдеман — со всей презумпцией невиновности, — продолжал Генри, — смотрит на таких, как мы, мягко говоря, не очень доброжелательно. Президент… совсем другое дело.
Он рассмеялся.
— Не могу его в этом винить. Чем больше меня признают, тем больше он мрачнеет. Тот же Хейг, он работает на меня, но нравлюсь ли я ему? По значимости он идёт сразу после Холдемана. Самое печальное во всей этой истории — наши разногласия с госсекретарём Уильямом Роджерсом, очень толковым политиком. Мы диаметрально противоположны по всем вопросам международной политики.
— Что насчёт Эрлихмана? — спросил я.
— Бобби, — рассмеялся он, — чью сторону ты бы выбрал? — Теперь у семнадцатой лунки, как ребёнок в детском саду, он ошарашил меня вопросом. — Ты можешь мне помочь?
Советник президента Соединённых Штатов по национальной безопасности просит меня о помощи? Может, его и стоит уволить.
— Я? — рассмеялся я. — Почему я, Генри? Я ничего не знаю о политике.
— Боб, ты сам мне сказал: «Политика — это не более чем второсортный шоу-бизнес».
— Я и впрямь так думаю, Генри, но сейчас не до шуток. У тебя в распоряжении самые блестящие государственные деятели мира.
— Вот поэтому я и обращаюсь к тебе. Что бы они ни посоветовали, я уже додумался до этого сам. Может, именно ты придумаешь что-то неожиданное.
— Это мои слова, Генри.
— Знаю. Позаимствовал у тебя, — засмеялся он.
Мы гуляли по полю для гольфа до захода солнца. Я выдвигал предложение за предложением — от урегулирования войны во Вьетнаме до заключения мира с Кастро. Даже будь это все возможно, Генри ничего не мог предпринять по той простой причине, что он был заперт в Соединённых Штатах.
— А ты как думаешь, почему я сейчас в Палм-Спрингс разговариваю с тобой? — он засмеялся. — Уже темнеет. Возвращайся в отель. Хорошенько пораскинь мозгами. Естественно, о нашем разговоре никому ни слова. Приходи завтра в десять, и мы еще погуляем. Пусть тебе вызовут такси; я не доверяю машинам. И утром на такси возвращайся.
По пути обратно к поместью Файерстоунов он прошептал:
— Не забудь. Завтра у меня останется лишь девять дней.
За всю ночь я не поспал и двух минут. Пока я наворачивал круги по комнате, на языке вертелось только:
— Неожиданное, неожиданное, неожиданное.
Всего я набросал для него пятнадцать идей. Мы обсудили их утром, прогуливаясь по полю для гольфа. От Уолтера Кронкайта до Кэтрин Грэм, идея за идеей — все они либо уже были обдуманы, либо были непрактичными или не учитывали сложное положение Генри — все, кроме последней.
— Один парень, Хью Сайди из Life, он же шеф отдела Time в Вашингтоне, напишет о тебе так, словно ты второе пришествие Христа. По твоим словам, каждое утро понедельника все — начиная с президента и заканчивая младшим конгрессменом — первым делом читают Time, Newsweek и Washington Post. Допустим, Хью Сайди высоко оценит блестящую прозорливость президента при выборе Генри Киссинджера и назовет это самым проницательным президентским назначением за весь срок.
Генри ошарашено посмотрел на меня.
— Звучит драматично, знаю, — сказал я, — но мы всё-таки в одном бизнесе, дружище.
Из соображений конфиденциальности я забегаю вперёд. 4 февраля 1972 года в журнале Life появилась статья — угадайте чья? Хью Сайди. Тема статьи? Генри Киссинджер и его влияние на президентство, достойное войти в историю. Первый советник президента, когда-либо обладавший такой властью и таким авторитетом. Три дня спустя, 7 февраля 1972 года, на столе президента Соединённых Штатов, всех членов кабинета министров, всех сенаторов и конгрессменов лежал журнал Time. Обложка? Генри Киссинджер. Тема издания?
В самый разгар яростного спора с Фрэнсисом Копполой меня прервал телефонный звонок из Белого дома.
— Роберт, можешь продолжать звонить мне на этот номер.
Мы засмеялись как дети.
Менее чем через шестьдесят дней после неожиданного переизбрания Никсона в 1972 году я сидел рядом с Генри в Большом бальном зале отеля Беверли Хилтон. Здесь вручалась первая в истории премия Американского института кино за прижизненные достижения. Лауреатом стал Джон Форд, суровый режиссёр таких фильмов, как «Дилижанс», «Гроздья гнева», «Молодой мистер Линкольн» и «Искатели» — воплощение американского консерватизма в самой либеральной из либеральных отраслей искусства. Сам президент Никсон, как и Эрлихман, присутствовал на знаменательном мероприятии. Холдеман, как истинный ариец, протиснулся в конец зала, не желая отдавать дань уважения либеральному Голливуду.
В самом центре находился столик Генри. Рядом с ним сидел не молодой мистер Линкольн, а молодой мистер Эванс. Наш столик, в отличие от других в иерархии Белого дома, считался гламурным. Думаю, мы с Генри были единственными двумя республиканцами, которым досталось место. Холдеман, стриженый как морской пехотинец, бегло поприветствовал Генри кивком головы. Ни улыбки, ни рукопожатия. Выражение его лица говорило всё. Он не желал заводить новых друзей.
Когда Никсон встал, чтобы отдать дань уважения Форду, весь зал — демократы и республиканцы — стоя аплодировал своему вновь избранному президенту. Ему и первой леди достались самые продолжительные, самые восторженные и самые ликующие аплодисменты из всех, что я когда-либо слышал в чей-либо адрес. Это вызвало у всего зала — и меня в том числе — прилив патриотизма от осознания того, что не каждый американец достоин такого почтения.
За шесть дней Уотергейтский скандал разгорелся пожаром. Либеральные СМИ, вышедшие на тропу войны, заставили американское население усомниться в легитимности Никсона. Его непоколебимый кабинет пошатнулся, президентский статус встал под вопрос. В Белом доме отдали приказ на увольнения. Глава аппарата Холдеман уволен. Эрлихмана ждала та же участь. Исторические достижения Никсона оказались почти забыты, и единственным, кто вышел невредимым, был маленький еврейский мальчик Генри.
В мае 1973 года, по настоянию Генри, я присоединился к нему в Белом доме за обедом в честь канцлера Западной Германии Вилли Брандта. Генри попросил меня прийти пораньше, чтобы у нас была возможность поболтать о какой-то девушке, с которой он недавно познакомился.
В дверь постучали. Эрлихман на пороге. Зачем он пришёл? Его департамент опустел. Он зашёл попрощаться. Генри пожал ему руку и пожелал удачи. С Эрлихманом было покончено.
После этого мы оба начали одеваться для официального ужина. Я уже оделся, а Генри всё возился с галстуком. Поправив его, он надел пиджак. Улыбаясь, он посмотрел на меня:
— Ты выглядишь как настоящая модель, Боб.
Ему я такого же сказать не мог — не настолько я лжец. У него было по меньшей мере десять килограммов лишнего веса, и прибавь он ещё два, пуговица пиджака отскочила бы тут же.
— Не помешает сбросить пару килограммов.
— Ты же никому не скажешь, Боб?
— Что?
— Я не могу себе этого позволить, — меня эти слова немного рассмешили. — Это правда, с алиментами, содержанием ребёнка и налогами я не могу позволить себе похудеть. Мне пришлось бы обновлять гардероб, но бюджета на это у меня нет.
— Генри, если я кому-нибудь это расскажу, меня закроют в дурке.
— Меня тоже, так что никому не рассказывай.
— Что не так с нашим миром, Генри? Мой дворецкий зарабатывает больше, чем ты.
Затем он прошептал мне на ухо:
— Пойдём, я хочу тебе кое-что показать.
Как озорные Том и Гек, на цыпочках мы пробрались по коридору в священные покои Овального кабинета. Он был пуст. Генри знал, что президент и первая леди готовятся к торжественному выходу, чтобы поприветствовать своего гостя. Мы прошмыгнули через Овальный кабинет, мимо официального стола президента к отделанной деревянными панелями двери. Генри открыл её. И мы стояли, посол и актёр, прямо посреди личного туалета президента! На стене, на расстоянии вытянутой руки от нас, висел личный телефон президента. Для его удобства там находились «красные кнопки» для вызова любого сотрудника. Только одна из шести кнопок была подписана именем; остальные были пусты.
Мы встретились взглядом. Генри, сияя, указал туда пальцем.
— Осталось только моё имя, — Киссинджер рассмеялся. — Помнишь Палм-Спрингс… Бобби?
Под конец трапезы он встал, поблагодарил хозяев и, оглядывая зал, добавил:
— Надеюсь, когда-нибудь я тоже смогу загореть. — Точнее не скажешь!
Эли привела его ко мне:
— Генри, это мой муж.
Она уже называла его Генри.
Он ей улыбнулся:
— Имеешь в виду короля Голливуда?
Я пожал ему руку.
— Вы можете сделать меня королём, если поучаствуете в одной из моих картин.
— Я всегда открыт к предложениям. В какой?
— "Крёстный отец".
— На главную роль?
— Нет, на роль консильери.
— Мне нужно обсудить это с президентом.
Какое очаровашка! Насчёт внешности можно поспорить, но он был Кэри Грантом с немецким акцентом.
На следующий день я набрался наглости и пригласил его на обед в Paramount. Совсем не ожидал, что он согласится.
Во время экскурсии по студии он выглядел таким же потрясённым, каким был бы я во время личной экскурсии по Белому дому. Когда я сказал ему, что Уолтер Маттау снимается в фильме «Номере в отеле Плаза», он произнёс:
— Как думаете, я мог бы взглянуть?
Вероятно, наша дружба началась именно с этого — мы признали, что внутри каждого из нас живёт маленький ребёнок. Прошло совсем немного времени, и вот мы уже разговаривали по телефону почти каждый день, находясь за три тысячи миль друг от друга. Сюрприз! Никакой болтовни о девчонках.
Не я первый и не я последний скажу это, но политика и шоу-бизнес — две стороны одной медали. Особенно та политика, в которую были вовлечены мы с Генри. В конце концов, как он часто говорил, работа на Ричарда Никсона не шибко отличалась от работы на Чарльза Блудорна.
Мы смеялись над тем, что у нас обоих прослушивались телефоны, а потом шокировали прослушивающих:
— С израильтянами и правда трудно иметь дело, Роберт, — говорил Генри.
— Значит, слухи не врут. Ты трахаешь Голду Меир.
— Роберт, я патриот, но не настолько. Скажи мне, у Ракель настоящая грудь?
Двое детишек. Не думаю, что Генри когда-то мог поверить в свою внезапную известность в СМИ, но в ухаживаниях не было никого лучше Генри.
Кажется, было воскресное утро 24 января 1972 года, когда из Палм-Спрингс мне позвонил Генри:
— Спасибо, что сказал мне о своем прибытии в город, приятель.
Голос его был мрачным.
— Сам не ожидал, что приеду. Боб, я знаю, что ты занят, но я был бы признателен, если бы ты смог выделить время и приехать ко мне сюда на машине. Остановись в отеле и позвони мне, как приедешь.
— Конечно, Генри.
— Останешься на день-два?
— Без проблем.
Странно, но он не пригласил меня остаться у него. Генри остановился в доме Леонарда Файерстоуна, шинного магната. После заселения в отель Palm Springs Rocket Club я позвонил, Генри продиктовал мне адрес дома Файерстоуна и сказал, чтобы я взял такси. В доме Файерстоуна меня ждала половина сотрудников Секретной службы. Когда я вошёл, Генри стоял в центре, приложив палец к губам, — молчи. Мы вышли на улицу и направились к полю для гольфа.
— Ты хороший друг, Роберт, раз приехал сюда. Я бы не стал навязываться, если это не было бы важно.
— Это честь для меня, Генри.
Он оглянулся на дом Файерстоунов.
— Там всё прослушивается, Роберт. Вот почему мы стоим у восемнадцатой лунки, — Затем, словно заказывая хот-дог с горчицей и квашеной капустой, он продолжил: — Через неделю, в следующую среду, я подам заявление об отставке.
— Что?
— Я ухожу в отставку.
— Почему?
— Вопрос не в том, почему. Мне так сказали.
Наивный, как первоклассник, я пробурчал:
— Ты творишь историю. Ты — лучшее, что есть у них во всей администрации.
— В этом и причина. Хочешь верь, хочешь нет, — сказал он, посмеиваясь. — Этот маленький еврейчик выходит из-под контроля. Я не могу ничего с этим поделать, и они, похоже, тоже не могут его сдержать.
В самые тяжёлые времена он рассказывал мне историю о своём поражении с долей юмора. По-настоящему великий человек!
— Холдеман — со всей презумпцией невиновности, — продолжал Генри, — смотрит на таких, как мы, мягко говоря, не очень доброжелательно. Президент… совсем другое дело.
Он рассмеялся.
— Не могу его в этом винить. Чем больше меня признают, тем больше он мрачнеет. Тот же Хейг, он работает на меня, но нравлюсь ли я ему? По значимости он идёт сразу после Холдемана. Самое печальное во всей этой истории — наши разногласия с госсекретарём Уильямом Роджерсом, очень толковым политиком. Мы диаметрально противоположны по всем вопросам международной политики.
— Что насчёт Эрлихмана? — спросил я.
— Бобби, — рассмеялся он, — чью сторону ты бы выбрал? — Теперь у семнадцатой лунки, как ребёнок в детском саду, он ошарашил меня вопросом. — Ты можешь мне помочь?
Советник президента Соединённых Штатов по национальной безопасности просит меня о помощи? Может, его и стоит уволить.
— Я? — рассмеялся я. — Почему я, Генри? Я ничего не знаю о политике.
— Боб, ты сам мне сказал: «Политика — это не более чем второсортный шоу-бизнес».
— Я и впрямь так думаю, Генри, но сейчас не до шуток. У тебя в распоряжении самые блестящие государственные деятели мира.
— Вот поэтому я и обращаюсь к тебе. Что бы они ни посоветовали, я уже додумался до этого сам. Может, именно ты придумаешь что-то неожиданное.
— Это мои слова, Генри.
— Знаю. Позаимствовал у тебя, — засмеялся он.
Мы гуляли по полю для гольфа до захода солнца. Я выдвигал предложение за предложением — от урегулирования войны во Вьетнаме до заключения мира с Кастро. Даже будь это все возможно, Генри ничего не мог предпринять по той простой причине, что он был заперт в Соединённых Штатах.
— А ты как думаешь, почему я сейчас в Палм-Спрингс разговариваю с тобой? — он засмеялся. — Уже темнеет. Возвращайся в отель. Хорошенько пораскинь мозгами. Естественно, о нашем разговоре никому ни слова. Приходи завтра в десять, и мы еще погуляем. Пусть тебе вызовут такси; я не доверяю машинам. И утром на такси возвращайся.
По пути обратно к поместью Файерстоунов он прошептал:
— Не забудь. Завтра у меня останется лишь девять дней.
За всю ночь я не поспал и двух минут. Пока я наворачивал круги по комнате, на языке вертелось только:
— Неожиданное, неожиданное, неожиданное.
Всего я набросал для него пятнадцать идей. Мы обсудили их утром, прогуливаясь по полю для гольфа. От Уолтера Кронкайта до Кэтрин Грэм, идея за идеей — все они либо уже были обдуманы, либо были непрактичными или не учитывали сложное положение Генри — все, кроме последней.
— Один парень, Хью Сайди из Life, он же шеф отдела Time в Вашингтоне, напишет о тебе так, словно ты второе пришествие Христа. По твоим словам, каждое утро понедельника все — начиная с президента и заканчивая младшим конгрессменом — первым делом читают Time, Newsweek и Washington Post. Допустим, Хью Сайди высоко оценит блестящую прозорливость президента при выборе Генри Киссинджера и назовет это самым проницательным президентским назначением за весь срок.
Генри ошарашено посмотрел на меня.
— Звучит драматично, знаю, — сказал я, — но мы всё-таки в одном бизнесе, дружище.
Из соображений конфиденциальности я забегаю вперёд. 4 февраля 1972 года в журнале Life появилась статья — угадайте чья? Хью Сайди. Тема статьи? Генри Киссинджер и его влияние на президентство, достойное войти в историю. Первый советник президента, когда-либо обладавший такой властью и таким авторитетом. Три дня спустя, 7 февраля 1972 года, на столе президента Соединённых Штатов, всех членов кабинета министров, всех сенаторов и конгрессменов лежал журнал Time. Обложка? Генри Киссинджер. Тема издания?
ПОИСК МИРА И ВЛАСТИ
Не Ричард Никсон, а его «тройной, тайный агент» Киссинджер, на чьи «множественные таланты, энергию и интеллект» президент обязан был положиться.
В самый разгар яростного спора с Фрэнсисом Копполой меня прервал телефонный звонок из Белого дома.
— Роберт, можешь продолжать звонить мне на этот номер.
Мы засмеялись как дети.
Менее чем через шестьдесят дней после неожиданного переизбрания Никсона в 1972 году я сидел рядом с Генри в Большом бальном зале отеля Беверли Хилтон. Здесь вручалась первая в истории премия Американского института кино за прижизненные достижения. Лауреатом стал Джон Форд, суровый режиссёр таких фильмов, как «Дилижанс», «Гроздья гнева», «Молодой мистер Линкольн» и «Искатели» — воплощение американского консерватизма в самой либеральной из либеральных отраслей искусства. Сам президент Никсон, как и Эрлихман, присутствовал на знаменательном мероприятии. Холдеман, как истинный ариец, протиснулся в конец зала, не желая отдавать дань уважения либеральному Голливуду.
В самом центре находился столик Генри. Рядом с ним сидел не молодой мистер Линкольн, а молодой мистер Эванс. Наш столик, в отличие от других в иерархии Белого дома, считался гламурным. Думаю, мы с Генри были единственными двумя республиканцами, которым досталось место. Холдеман, стриженый как морской пехотинец, бегло поприветствовал Генри кивком головы. Ни улыбки, ни рукопожатия. Выражение его лица говорило всё. Он не желал заводить новых друзей.
Когда Никсон встал, чтобы отдать дань уважения Форду, весь зал — демократы и республиканцы — стоя аплодировал своему вновь избранному президенту. Ему и первой леди достались самые продолжительные, самые восторженные и самые ликующие аплодисменты из всех, что я когда-либо слышал в чей-либо адрес. Это вызвало у всего зала — и меня в том числе — прилив патриотизма от осознания того, что не каждый американец достоин такого почтения.
За шесть дней Уотергейтский скандал разгорелся пожаром. Либеральные СМИ, вышедшие на тропу войны, заставили американское население усомниться в легитимности Никсона. Его непоколебимый кабинет пошатнулся, президентский статус встал под вопрос. В Белом доме отдали приказ на увольнения. Глава аппарата Холдеман уволен. Эрлихмана ждала та же участь. Исторические достижения Никсона оказались почти забыты, и единственным, кто вышел невредимым, был маленький еврейский мальчик Генри.
В мае 1973 года, по настоянию Генри, я присоединился к нему в Белом доме за обедом в честь канцлера Западной Германии Вилли Брандта. Генри попросил меня прийти пораньше, чтобы у нас была возможность поболтать о какой-то девушке, с которой он недавно познакомился.
В дверь постучали. Эрлихман на пороге. Зачем он пришёл? Его департамент опустел. Он зашёл попрощаться. Генри пожал ему руку и пожелал удачи. С Эрлихманом было покончено.
После этого мы оба начали одеваться для официального ужина. Я уже оделся, а Генри всё возился с галстуком. Поправив его, он надел пиджак. Улыбаясь, он посмотрел на меня:
— Ты выглядишь как настоящая модель, Боб.
Ему я такого же сказать не мог — не настолько я лжец. У него было по меньшей мере десять килограммов лишнего веса, и прибавь он ещё два, пуговица пиджака отскочила бы тут же.
— Не помешает сбросить пару килограммов.
— Ты же никому не скажешь, Боб?
— Что?
— Я не могу себе этого позволить, — меня эти слова немного рассмешили. — Это правда, с алиментами, содержанием ребёнка и налогами я не могу позволить себе похудеть. Мне пришлось бы обновлять гардероб, но бюджета на это у меня нет.
— Генри, если я кому-нибудь это расскажу, меня закроют в дурке.
— Меня тоже, так что никому не рассказывай.
— Что не так с нашим миром, Генри? Мой дворецкий зарабатывает больше, чем ты.
Затем он прошептал мне на ухо:
— Пойдём, я хочу тебе кое-что показать.
Как озорные Том и Гек, на цыпочках мы пробрались по коридору в священные покои Овального кабинета. Он был пуст. Генри знал, что президент и первая леди готовятся к торжественному выходу, чтобы поприветствовать своего гостя. Мы прошмыгнули через Овальный кабинет, мимо официального стола президента к отделанной деревянными панелями двери. Генри открыл её. И мы стояли, посол и актёр, прямо посреди личного туалета президента! На стене, на расстоянии вытянутой руки от нас, висел личный телефон президента. Для его удобства там находились «красные кнопки» для вызова любого сотрудника. Только одна из шести кнопок была подписана именем; остальные были пусты.
Мы встретились взглядом. Генри, сияя, указал туда пальцем.
— Осталось только моё имя, — Киссинджер рассмеялся. — Помнишь Палм-Спрингс… Бобби?
