Открывая прошлое

Домой возврата нет, написал американский писатель Томас Вулф, имея в виду, что все меняется, как само прошлое, так и воспоминания о нем. С тех самых пор, как в суровые послевоенные дни я приехал в Англию, я всегда хранил бесценные воспоминания о Шанхае. Многолюдный, жестокий, но всегда будоражащий, Шанхай в моем сознании стал чем-то средним между древним Вавилоном и Лас-Вегасом. Но не были ли мои воспоминания ложными? Я очень боялся, что этот визит не только не оставит новых воспоминаний, но и сотрет старые, которые поддерживали меня в течение многих лет.

За час до полуночи, пронесшись сквозь тьму из Гонконга, мы подлетели к западному краю огромного мегаполиса и приземлились в международном аэропорту Шанхая, на месте старого аэродрома Хунцзяо, где я играл, еще будучи мальчишкой, забираясь в кабины ржавых японских самолетов. Море перегретого воздуха накрыло асфальт, принеся с собой забытые запахи берегов Янцзы. Китайские иммиграционные чиновники были любезны. Они попросили меня подтвердить, что я не болен СПИДом, не страдаю психозом (за исключением разве что избытка памяти?) и что я не ввожу в страну «непристойные материалы» — какие именно, любопытно узнать? Новую Джули Берчилл или, возможно, биографию Дональда Трампа?

В аэропорту меня ждал Джеймс Ранси, режиссер фильма «Книжная закладка», снятого телеканалом BBC-2. Я поприветствовал его отрепетированной по дороге из Лондона фразой, которую подсказал роман Конрада о европейце, обезумевшем от непроходимой Африки: «Привет, Джеймс. Мистер Курц возвращается в „Сердце тьмы“». Проблема заключалась в том, что мистер Курц прибыл без багажа или, по крайней мере, без ручной клади. Несколькими минутами ранее я стоял в толпе у багажной карусели, с которой буквально улетали чемоданы, но вскоре обнаружил, что я остался один-одинешенек у медленно ползущей ленты конвейера.

Неужели мой костюм чайного плантатора, мой «костюм» для съемок фильма, в данный момент находится на пути в Каракас, Гонолулу или даже в Дарджилинг? К счастью, господа Гао и Чжун из Шанхайского телевидения сделали мощный рывок вперед и взяли ситуацию под контроль. Они обменялись стремительными телексами с аэропортом Гонконга, и мой чемодан со следующим рейсом прибыл в Шанхай. Поблагодарив их, я вспомнил, что в довоенные времена один из сундуков моих родителей, приплывших в Китай на пароходе, прибыл лишь год спустя.

В полночь мы приехали в «Шанхай Хилтон», сорокаэтажную башню на бывшей авеню Хейг. Тусклый свет уличных фонарей, деревья, будто покрытые испариной, и жара, навевавшая мысли о микроволновой печке, казались точно такими же, как и в любом субтропическом городе, и я все еще сомневался, что вернулся в Шанхай, который когда-то знал. На следующее утро, выглянув в окно моей комнаты на тридцатом этаже, я проникся еще большими сомнениями. Как и Лондон 1930-х годов, Шанхай был малоэтажным городом. Но Шанхай, который я увидел из окна «Хилтона», представлял собой панораму громадных высоток, протянувшихся от северных промышленных зон Чапея и Янцепу до Лунхуа на юге.

Десятки огромных зданий вздымались к небу, а их крыши были сплошь облеплены спутниковыми антеннами. Но посмотрев вниз, я с облегчением увидел, что старый Шанхай 1930-х годов жив и здоров, хотя и казался немного дряхлым на солнце. Здесь были и провансальские виллы Французской концессии, и роскошные особняки в стиле ар-деко в Международном сеттльменте с круглыми окнами-иллюминаторами и балконами как на океанских лайнерах. Я ускользнул от Джеймса и около часа гулял по соседним улицам, по которым в детстве колесил на велосипеде, разглядывая выцветшие жилые дома и офисные здания, которые я узнавал после почти полувекового отсутствия. Я увидел старую больницу, где родился. Городской парк, куда не пускали китайцев («Вход собакам и китайцам запрещен»). Современные троллейбусы, которые следовали по маршрутам гигантских французских трамваев прошлого.

Шанхай, некогда американский и европейский город, населенный «бьюиками» и «паккардами», теперь стал полностью китайским, до отказа забитым велосипедистами. Вдоль тротуаров тянулись прилавки торговцев, заваленные арбузами, контрабандными гонконгскими видеокассетами и кучами извивающихся угрей. В лобби отеля «Хилтон» меня ждала съемочная группа «Книжной закладки». Тринадцатилетний бельгийский мальчик, чей отец работал в иностранной компании, с опаской пожал мне руку. Он будет играть меня в юности, и Джеймс ошибочно сказал ему, что он похож на меня.

Все вместе мы отправились к нашему первому месту съемок — дому моего детства на Амхерст-авеню, где сейчас находится библиотека Шанхайского информационного бюро электронной промышленности. Он был построен в начале 1930-х годов в классическом стиле, отвечавшем запросам лондонских биржевых маклеров, хотя интерьер с его пятью ванными комнатами, кондиционером и кухней размером с корт для игры в сквош скорее напоминал американский. Персонал встретил нас самым дружелюбным образом, однако меня не оставляло странное ощущение, что я исследую некое привидение. Я обошел столовую, теперь заставленную полками с руководствами по электронике, где мой отец развлекал американских военных и китайских магнатов, а также веранду, где моя мать устраивала вечеринки.

Улыбчивый директор, мистер Чанг, приветствовал меня, как старого знакомого и коллегу, и пригласил в свой кабинет, заставленный компьютерами, который когда-то был гардеробной комнатой моей матери. Мы вели оживленный диалог, не зная ни слова на языке собеседника, но, видимо, понимая все. Позже я поднялся на верхний этаж и постоял в своей детской спальне. Она все еще была выкрашена в бледно-голубой цвет, а на книжных полках, где я когда-то методично расставлял ежегодные выпуски «Приятелей» и американские комиксы, теперь плотными рядами стояли научные журналы и китайские учебники. В туалете сохранилось даже старое сиденье для унитаза, на котором, в мою бытность маленьким мальчиком, суровая русская няня заставляла меня бесполезно сидеть часами — это был тогдашний аналог телевидения для присмотра за ребенком, вероятно, гораздо более познавательный.

В тот первый день я передвигался по Шанхаю как в тумане. Воспоминания толкали меня, как толпы китайцев, окружавших съемочную группу. Глядя, как бельгийский паренек катил на велосипеде мимо отеля «Катай», где Ноэль Кауард написал «Частные жизни», я вспомнил Шанхай гангстеров и нищих, проституток и карманников. Я открыл дверь и вошел в прекрасно сохранившееся прошлое, правда, прошлое, наделенное рядом моих собственных неприглядных рефлексов, — шагая по Нанкин-роуд, я поймал себя на том, что ожидаю, что китайские пешеходы будут уступать мне дорогу.

Вернется ли когда-нибудь Шанхай к своему прежнему, шумному и пестрому «я», каким он был до прихода коммунистов к власти? К счастью, нищих и калек с разверстыми ранами не было, как не было и армии кули, тащивших на себе огромные грузы с пришвартованных вдоль Бунда сампанов. Люди выглядели уверенными и сытыми, молодые пары рука об руку прогуливались возле универмагов Sun Sun и Wing On, мужчины в рубашках, а женщины в платьях, которые вполне могли бы быть куплены в C&A. Нет, здесь не было книжных киосков, в которых продавались бы критикующие правительство газеты, равно как и плакатов, расхваливавших добродетели соперничающих политических партий. Однако капитализм ждал своего возрождения буквально на каждом шагу — в тысячах магазинчиков и лавчонок, затерявшихся в лабиринтах городских улочек. Как и европейцы в годы, предшествовавшие Опиумным войнам, западные гости вновь ограничены границами своих резиденций — отелями «Хилтон» и «Шератон», — где пьют импортное пиво «Карлсберг» и смотрят голливудские фильмы на видео. Но теперь ни британская, ни американская канонерка не заставит китайцев выделить им концессии, которые со временем станут не территориальными, а финансовыми — налоговыми гаванями и зонами беспошлинной торговли.

Мне уже наскучил Бунд и его многоэтажные коробки банков, и я решил найти последний иллюзорный кусочек прошлого, лагерь в Лунхуа, куда во время войны японцы интернировали около двух тысяч британских гражданских лиц. Почти три года мы с отцом, матерью и сестрой сидели там, по сути, в тюрьме, ютясь все вместе в одной крошечной комнате.

Следующие два дня, хотя наше время уже поджимало, мы посвятили бесплодным поискам. Сплошное пространство рисовых полей, которое, как мне помнилось, простиралось между Шанхаем и Лунхуа на восемь миль к югу, теперь было поглощено мегаполисом под названием Шанхай — бесконечными промышленными зонами и технопарками, гигантскими цементными заводами и жилмассивами многоэтажных домов. Я уже было отчаялся найти лагерь, но, наконец, старый полицейский в пыльном придорожном участке подтвердил, что в округе Лунхуа есть средняя школа, где когда-то жили европейские заключенные, хотя он и не помнил, во время какой именно войны. Десять минут спустя чудесным образом я прошел в ворота того, что некогда было Центром содержания гражданских лиц Лунхуа, и перед моим взглядом предстал блок F, главное административное здание, где располагался штаб японского коменданта господина Хаяши. Теперь, что, кстати, вполне уместно, его кабинет стал кабинетом директора.

За сорок пять лет лагерь превратился в симпатичную среднюю школу с садом и цветниками. Служители с изумлением наблюдали, как шестидесятилетний англичанин быстро пробежал через рощицу к небольшому двухэтажному зданию — блоку G, где мои родители, моя сестра и я жили в одной из сорока комнат, в каждой из которых ютились британские семьи. Я ворвался в тихий вестибюль, где когда-то подавали наш ежедневный рацион — вареный рис и сладкий картофель, — и далее в темные коридоры, где дважды в день мы выстраивались по стойке смирно для переклички. Школьники были на каникулах, их комнаты — заперты, но одна комната была открыта — кладовка, до отказа забитая картонными коробками и всяческим хламом. Это была комната Баллардов. Здесь каждая трещина в потолке, каждый кусок облупившейся штукатурки, каждая старая оконная рама были мне знакомы подобно линиям на ладони.

Я стоял среди осколков собственных воспоминаний, когда меня наконец догнали Джеймс и съемочная группа.

— Они ждали вашего приезда, Джим, — пояснил наш австралийский оператор. — Они даже дверь оставили для вас незапертой.

Я вспомнил об этом через три дня, когда мы уезжали в аэропорт. В лагере я вырос и возмужал, развил зачатки взрослого ума и был свидетелем тому, как поколение моих родителей переживало годы стресса и болезней. Я наблюдал мировую войну с внешней стороны ринга, а иногда изнутри, глядя на нее между ног воюющих сторон. Хотя я не отдавал себе в этом отчет, возвращение в лагерь было главной причиной моей поездки в Шанхай, а повторное посещение Лунхуа открыло дверь, которая, как мне казалось, была запечатана целых сорок пять лет. Я вновь встретил юного себя и подтвердил самому себе, что мои воспоминания о Шанхае ясны и точны.

Наш самолет взлетел, а с ним и мое состояние духа. Мое настроение было столь же блестящим, как золотые «ролексы» на запястьях новых китайских предпринимателей, летевших с нами в Гонконг. В конце концов, домой все же можно вернуться, и где-то вас всегда ждет открытая, незапертая дверь.

Перевод Александра и Татьяны Бушуевых. Источник: Daily Telegraph, 1991 год