Лев Кауфельдт
про шурочку
Отрывок из романа «Плоский белый»
Ей снилась буря. Нужно было укрытие. Она понимала, что буря — это когда ОН стучится в дверь. Тогда она выбежала из леса в поля. Гроза осталась в лесу, а на поле лежали трупы лошадей. Тихо похрустывали косточки младенцев — мамаши прошлой зимой оставили их здесь, обменяв на камни речные. Дуры. Ей было вроде грустно, но как-то понарошку. Тут подошла женщина, вся в шелках, с оленьими рогами, усыпанными бисером. Рога ей преподнес лесничий. Жестами она показывает, что тела лошадей и коней надо скинуть в шахту, что за рекой в овраге под утесом. Я не знаю, хватит ли у меня сил перетащить их всех туда. Ведь умереть — это вовсе не то, что ты думала. Я немного поревела, но без печали. Потом нагнулась, чтобы разрезать брюхо павшей лошади, забраться туда и выползти из этого неприятного сна. Женщина с оленьими рогами наклоняется и шепчет мне: приходи ночью к перекрестку, одна приходи, чтобы только ты и я. Повеселимся. Ты, я и ружье. А когда никого из нас не останется, лошадки восстанут.
На этом Шурочка просыпается. Вокруг — ее отсек космического корабля. Она вся в поту. Садится на койке и понимает, что характеристики неуловимо изменились. То, что было, не ушло, но нейтрализовалось. Когда она удостоверяется, что это действительно так, она кивает себе, вытирается простыней и как была, в нижнем белье, выходит из каюты на кухню выпить квасу. На корабле никого кроме нее нет. Она следит за хрупкой биосферой жилого отсека, наблюдает за кем-то заботливо оставленным на ее поруки небольшим цветником с суккулентами. Ее давно волнует вопрос, много ли осталось в запасе питьевой воды, но корабль не дает этого выяснить. Она желает хоть раз выглянуть наружу — увидеть черноту, звезды, но корабль спроектирован так, что увидеть это невозможно, да и незачем. Она лишь созерцает непонятные графики в отчетах автопилота. Двери жилых отсеков, из которых занят только один, выходят в гулкий длинный коридор вдоль оси корабля, свет в котором то и дело сплетается под всеми возможными углами из-за запрятанных там и сям светодиодов.
Все еще не до конца проснувшись, она обдумывает увиденный сон: узнала, что батарейки надо вставлять в мясо, говорит она себе, — тогда будет слышна буря внутри — это от того, что кто-то утопился. А если заснуть, слушая магнитофон головой туда, где были ноги, то душа некоторое время не найдет входа в тело и окажется прямо в нисходящей на тело музыке. Я поднималась тогда на недостроенный дом, лежала, засыпая, на раскаленном бетоне плиты и слушала магнитофон тихо, на пределе слышимости, как последней хитрости. И демоны, гулящие по ночам, вселяющиеся в мое тело по утрам, входили в музыку. Я закапывала в землю кассеты, но демоны не уходили. Тогда я разрубила магнитофон топором.
Окончательно просыпается она за завтраком: за завтраком Шурочка листает свой дневник, начатый в те славные дни на теплом бетоне плиты недостроенного дома. В дневнике не так уж много записей, хотя ведет она его с семнадцати лет. Она не знает и не помнит, зачем взяла дневник на борт корабля. Во время полета ни одной мысли о том, чтобы записать туда что-нибудь, не пришло. Шурочка листает страницы дневника, читает редкие записи — иногда только одну за месяц — и таким образом надеется не дать пропасть своей земной личности, оставившей все, бросившей родных и улетевшей незнамо куда за пределы галактики, за пределы небесных сфер. Позабывшей самое себя. Наверное, так и надо, думает иногда Шурочка. Наверное, это было в условиях полета: чем дальше от Земли, тем больше я буду забывать. А летим мы уже порядочно. Я. Я лечу с кораблем. Корабль со мной внутри.
Она пережевывает питательную кашицу, прихлебывает утренний чай и листает страницы дневника, потихоньку восстанавливая собственное порядком подзабытое «я».
Персонаж, оставшийся один на один с космосом в минуту созерцания неба, должно быть, ощущает себя плодом воображения кого-то с другого конца Вселенной, думает она. Но ей не увидеть неба в стерильных белых кабинах корабля. Пока она завтракала, на панели над низким дверным проемом запищала-замигала красная лампочка: где-то прорвало какой-нибудь шланг, или пыль (откуда здесь берется пыль?) забила фильтр воздуховода — мелкие поломки, можно не спешить. Она аккуратно, чтобы не рассыпать крошки, догрызла начинающие подсыхать вафли, помыла руки, оставив мисочку от каши в раковине, застегнула комбинезон, забрала со стола дневник и со вздохом вышла искать место аварии.
Скорей бы лето, думает Шурочка, продвигаясь по оси корабля к предполагаемому месту неполадки. За время, проведенное в полете, конденсат от паров внутри корабля, проникая через трещины, отложился на стенах коридоров и отсеков в виде натечных образований, полных тайн и сказочной красоты. Особенно ярко выражен этот процесс в ближней к корме области осевого коридора. Склоны его изрезаны ущельями и каньонами, есть даже две провальные шахты, заполненные водой. При отключенном освещении влажные ангидритовые стены искрятся сами по себе мириадами огоньков. Сталактиты и сталагмиты из застывших просачивающихся через трещинки в стенах жидкостей приобрели желто-медовый цвет и при прикосновении звенят, издавая продолжительные мелодичные звуки разных тональностей. В безмолвной тишине корабля эти звуки, усиленные эхом, сливаются в один многоголосый звон.
Она со странным эгоизмом осознает, что рада тому, что только она одна во всей галактике может слышать эту музыку, видеть красоту подтопленного коридора. Она тихо проходит мимо годами нараставших подтеков в виде почек, плодов, гроздей винограда, известковых лилий анемонитов, застывших в образе пальмовых листьев. Все они переливаются то белоснежным, то красно-розовым, ближе к двигателям, там, где холоднее всего — с дымчато-черным налетом, будто иллюзией металлического блеска.
Шурочка никогда не задумывалась о габаритах корабля. Ну, большой, да. Километр в длину? Два? За сколько она проходит по главному коридору из конца в конец?
Ближе к двигателям коридор ныряет в большой зал с низким потолком, где от холода зуб на зуб не попадает. Зал этот — целый каменный лес из гипсовых сталагмитов. Анемолиты — «гусиные лапы» кристаллов растут от них в ту сторону, откуда дует ледяной ветер с двигателей. Кое-где гипс образует бесформенные нагромождения — айсберги, отдаленно напоминающие животных, рыб и зверей. Пол местами будто выложен каменным цветами: антодитами и гелектитами. Именно в этом лесу Шурочка и наблюдает посетителей ее сегодняшнего сна: сталактит в форме женщины в шелках и с оленьими рогами, весь усыпанный бисером росы, и вокруг нее — отложения, похожие на лежащие конские тела. В лесу попадаются небольшие источники пресной воды — озерца с образованиями пещерного «жемчуга» и тончайших нитей кристаллического гипса.
Большой зал со сталагмитовым лесом под двигателями в дальнем своем конце сходится к уютному гроту, на первый взгляд — в тупик. Но это обманный маневр. В темноте под стеной примерно на расстоянии тридцати метров вправо обнаруживается узкий лаз. Шурочка уверена, что близка к месту неполадки. Лаз этот быстро становится коридором шестидесяти метров длиной, которым Шурочка попадает в новый отсек корабля с еще большим разнообразием натечных образований, многие из которых размером и формами напоминают изломанные в муках человеческие фигуры. В этом зале Шурочка окончательно теряет понятие о геометрии и внутренней архитектуре корабля. Про себя она называет это помещение «Зал прибытия».
Не то чтобы она избегала Зала прибытия, но за время полета она бывала здесь раза три от силы. Загибает пальцы — это получается четвертый. При этом в памяти ее словно заполняются пустовавшие ранее ячейки: она начинает просчитывать геометрию корабля, сопоставлять где-то когда-то виденные схемы отсеков. Ладно. Стоит признать. Во-первых, почему я зову это «Залом прибытия»? Но она медлит, с детской отрешенностью не спеша отвечать себе на столь подстегивающий воображение вопрос. Оттягивает решение. Тем временем пиканье и красный отсвет предполагаемой поломки обнаруживают себя в дальнем углу зала, где, как она и предполагала, виднеются закрытые люками ячейки прибытия. Сама она прибыла сюда через одну из них. Воспоминание точно и свежо, но она отметает его, так как знает, что, выйдя за пределы Зала прибытия, снова все забудет. Воспоминание исчезнет как ненужное — его поймает навигатор-система корабля и сотрет как не отвечающее главной миссии полета. Она подходит к блестящим хирургической чистотой люкам, закрывающим утопленные в стене ячейки, прикасается к холодному металлу. Вспоминает, как по ночам прислонялась ухом к запертой двери, стоя в своей квартирке, задержав дыхание, ловя малейшие отзвуки с лестницы, ожидая шагов и сопящего тяжелого дыхания, когда придет ОН. Тогда она, впервые в своих брожениях по нутру корабля, в спешке захватила дневник с собой. Она садится на корточки, раскрывает дневник, вытаскивает из каптала давным-давно заточенный карандаш и записывает воспоминания, пришедшие к ней в Зале прибытия. О том, кто она и откуда. Пиканье сигнала и красное мигание огонька над люками ячеек не прекращается. Она записывает почти все, что вспомнила, пока ее не отвлекает далекий металлический шум. Она вертит головой, пытаясь установить его источник. На несколько секунд шум стихает, потом снова что-то грохочет все ближе и ближе, словно нисходящая с гор гроза. Она поворачивается к стене с люками и снова прикасается к металлу, пытаясь уловить колебания. Шум приближается, заглушая пиканье датчика, и Шурочка наконец понимает: кто-то ПРИБЫВАЕТ. Прямо сейчас, неизвестно откуда — на корабль. Это наполняет ее таким ужасом, что она вскакивает, в панике роняя карандаш с дневником, и опрометью бросается прочь из зала, лишь бы подальше убежать от этой неизвестности. Как обычно, за порогом все произошедшее в зале мигом стирается из ее памяти, но первобытный ужас перед тем, что грядет, настолько велик, что гонит ее дальше и дальше до самого конца.
На этом Шурочка просыпается. Вокруг — ее отсек космического корабля. Она вся в поту. Садится на койке и понимает, что характеристики снова изменились. Что-то вновь нейтрализовалось, но не ушло насовсем. Она удостоверяется в этом, вытирает пот и в одних трусах выходит из каюты завтракать.
Не помнит, давно ли поливала грядку суккулентов, поэтому слегка подливает. Сколько осталось чистой воды — тоже не помнит. Не до конца проснувшись, проходит гулким коридором вдоль оси корабля. Голова сама не своя; демоны вновь играли с ее телом ночью, отрывали руки и ноги, разбросали их по разным углам, а голову словно мяч катали по полу. Потому по утрам ей так трудно встать и собрать себя вместе. Конечности и голова напрочь забывают свои функции.
А вдруг демоны собирают меня обратно неправильно, думает Шурочка. Окончательно просыпается она за завтраком, когда осознает, что под рукой нет дневника, который она обычно по утрам листает и читает случайные места. На ходу дожевывая питательную смесь, идет обратно в свою каюту, перерывает постель, скудные пожитки, но дневника не находит. Это странно, думает она, придется поискать в необжитых частях корабля.
Она мучительно пытается вспомнить, где шлялась вчера и где могла оставить дневник. Словно колоссальный движущийся электрон продумывает все свои возможные маршруты и в конце концов понимает, почему Луна обходит Землю стороной, так и она в своих блужданиях по кораблю обычно избегает одного места, но постоянно крутится вокруг него, вынюхивая невесть что. Это Зал прибытия. Как его исследовать, по возможности не появляясь там? Есть слабая надежда: написать записочку сонным демонам, чтобы те, когда разберут ее на части, запинали голову в тот самый Зал и наигрались там вдоволь. Уж сны-то свои она запоминает прекрасно и сможет приметить, там ли дневник или нет.
Насколько она может понять, корабль выращен из нанокристалла с тенденцией к образованию симметричных структур (господи, какой бред). Возможно даже кольцеосного. План корабля ей за все время составить так и не удалось, но она подозревает, что куда бы ни шла, с какой бы целью просто так или в поисках чего-то ни нахаживала вокруг, коридоры сами неизменно приведут ее в Зал прибытия. Не понимая до конца, почему она его так боится, она решает схитрить и после завтрака просто остается за столом на кухне и делает вид, что вдумчиво читает невидимый потерянный дневник. Этим она выводит системы слежения корабля из себя: на панели над низким дверным проходом начинает пищать и мигать красная лампочка. Ну конечно, думает Шурочка, так, судя по всему, не в первый раз происходит. Теперь страх исчезает. Долг поднимает ее и заставляет идти искать место поломки. Только она уже знает, где оно.
Но сегодня корабль не пропускает ее в Зал прибытия. Неприметный проход к нему закрыт белым щитом. Шурочка в растерянности останавливается и озирается по сторонам. Раньше корабль не позволял себе таких шуточек. Что такого необычного произошло? Шурочка нетерпеливо топчется на месте и даже деликатно покашливает. Когда корабль соображает, что она готова, он включает проектор, спрятанный среди наросших на потолке кристаллов, напоминающих хрустальные люстры, и показывает Шурочке на белом экране кино. Выбранный кораблем фильм называется «Наедине с ночью». В тишине всплывает эмблема известной киностудии, играет легкая эстрадная мелодия, идут начальные титры на фоне едущего по дороге мотоцикла.
На кухне на ее обычном месте сидит, жуя кашу, Батыр Чимид и, завидев ее, приветливо машет рукой и хлопает по найденному им в Зале прибытия и лежащему сейчас на столе Шурочкиному дневнику. Так, на третий день ее такого ненадежного бытия, к Шурочке явился гость. Большую часть дальнейшего разговора Шурочка, как есть голая, стоит в дверном проеме кубрика. Позже нерешительно проходит вперед и усаживается за стол напротив Чимида.
Впервые она оказалась на корабле не одна. Облик гостя ей знаком, но, насколько она осведомлена, Чимид не может здесь вот так вот запросто появиться. Тем не менее Чимид аккуратно доедает кашу, отставляет миску и тщательно дожевывает, смотря на нее. Чимид понимает все ее смятение, поэтому решает начать беседу с заговора. С того заговора, который когда-то приворожил его к ней. С заговора колдуньи, который снится ему с тех пор почти ежедневно:
— Вот и хорошо, — говорит тот. — А теперь поговорим наконец.
— Я возвратился за тобой из очень далеких мест. Но не обнаружил тебя в городе. Город опустел и стоит в руинах. Я вошел в город с востока. Город со всех сторон окружен лугами, полями и лесами, стоит на берегу семи рек, выходящих из далеких болот и впадающих в большое озеро. Город начинается с того перекрестка, где перевернулась цистерна с молоком. Образ растекающегося молока формирует вокруг себя, высвечивает весь лежащий город, конструирует его территорию. Ты могла разлить молоко на лист бумаги, на лист клена, на землю, но только на асфальте из этого получилась карта города, в который тебе пришлось вернуться. Молоко, разливаясь, высвечивает самые темные участки. Знаешь, как ты попала сюда, на корабль? В тот раз ты зажмурилась чуть дольше, чем следует. А знаешь, почему ты по утрам раскрываешь глаза и понимаешь, что характеристики изменились? Потому что ты на корабле совсем одна. На много световых лет вокруг нет никого живого. И когда ты закрываешь глаза, то видишь пустоту без движения, спрятанную в черный цвет. Она проносится мимо с огромной скоростью, и человеческая природа реагирует на это, раскручиваясь словно маховик. На Земле таких скоростей и условий нет, поэтому ты здесь.
— Я открываю глаза, чувствую, что характеристики изменились, и иду на кухню пить квас.
— Когда ты закрываешь глаза, вся Вселенная вокруг сходит с ума и перещелкивается в новое состояние. Когда Вселенная сходит с ума, рождаются огромные невообразимые монстры величиной с Галактику. И чем дальше в пустоту ты движешься в своем корабле, тем больше вокруг тебя становится пустого черного пространства. И тем более огромных монстров порождает перещелкивающаяся Вселенная — от страха того, что ты закрываешь глаза. На самом деле это и является двигателем твоего корабля. Перещелк Вселенной — изменение характеристик — смена положения корабля. А вот куда ты летишь?..
— Мне нужно увидеть эту ситуацию снаружи. А здесь даже нет окон.
— Чтобы увидеть ситуацию снаружи, нужно покинуть корабль. С этим я могу тебе помочь. Или ты хочешь продолжать нелепую жизнь на корабле? Слово за тобой.
— Я не знаю, правильно ли будет сходить с корабля. Я забыла всех, кроме тебя, и мне тут хорошо.
— Обсудим это, когда выберемся, — Чимид закрывает глаза и пару секунд проводит в молчании. Лицо его заострено, он выглядит уставшим, на пороге измождения. Питательная каша тут дело не поправит. Чимид открывает глаза и щелкает пальцами. Теперь они ко всему готовы. Чимид одной рукой подхватывает дневник, в котором, оказывается, много полезной информации. Второй поднимает за локоть Шурочку из-за стола. Они покидают кухню и в последний раз идут основным коридором, прощаясь с кораблем.
— В Зал прибытия, — говорит Чимид, ему знаком этот маршрут. — Через него можно не только прибывать.
Чимид медлит и глядит на обнаженное Шурочкино тело:
— Нам нужно уместиться в одну ячейку. Ничего, влезем.
Он проводит ее залами с наслоениями породы в виде рогатой женщины и павших коней.
В Зале прибытия все готово. Умиротворяюще горит под потолком зеленый свет. Ячейка, в которой утром прибыл Чимид так и оставлена открытой, чтобы ничего не перепутать. Чимид подводит ее ближе, сам первым ложится на спину, и она окунается в тепло и затхлость его давно не стираной выжженной далеким солнцем одежды, обнимает его руками. Ячейка остается открытой, пока Чимид не раскрывает на весу над их головами Шурочкин дневник — в нем записано самое важное. Он читает программу запуска.
— пока его глухой голос звучит в вышине Зала прибытия, механизмы запускаются. Ячейка медленно двигается, погружая их сплетенные тела в темноту, и Шурочка беззвучно прощается со своим кораблем.
С последним произнесенным им словом ячейка полностью закрывается, и что-то начинает страшно скрежетать в теле корабля. Шурочка дьявольски пугается и зажмуривает в кромешной темноте глаза.
А когда открывает, то оказывается сидящей на кровати в доме на границе дороги и леса.
На этом Шурочка просыпается. Вокруг — ее отсек космического корабля. Она вся в поту. Садится на койке и понимает, что характеристики неуловимо изменились. То, что было, не ушло, но нейтрализовалось. Когда она удостоверяется, что это действительно так, она кивает себе, вытирается простыней и как была, в нижнем белье, выходит из каюты на кухню выпить квасу. На корабле никого кроме нее нет. Она следит за хрупкой биосферой жилого отсека, наблюдает за кем-то заботливо оставленным на ее поруки небольшим цветником с суккулентами. Ее давно волнует вопрос, много ли осталось в запасе питьевой воды, но корабль не дает этого выяснить. Она желает хоть раз выглянуть наружу — увидеть черноту, звезды, но корабль спроектирован так, что увидеть это невозможно, да и незачем. Она лишь созерцает непонятные графики в отчетах автопилота. Двери жилых отсеков, из которых занят только один, выходят в гулкий длинный коридор вдоль оси корабля, свет в котором то и дело сплетается под всеми возможными углами из-за запрятанных там и сям светодиодов.
Все еще не до конца проснувшись, она обдумывает увиденный сон: узнала, что батарейки надо вставлять в мясо, говорит она себе, — тогда будет слышна буря внутри — это от того, что кто-то утопился. А если заснуть, слушая магнитофон головой туда, где были ноги, то душа некоторое время не найдет входа в тело и окажется прямо в нисходящей на тело музыке. Я поднималась тогда на недостроенный дом, лежала, засыпая, на раскаленном бетоне плиты и слушала магнитофон тихо, на пределе слышимости, как последней хитрости. И демоны, гулящие по ночам, вселяющиеся в мое тело по утрам, входили в музыку. Я закапывала в землю кассеты, но демоны не уходили. Тогда я разрубила магнитофон топором.
Окончательно просыпается она за завтраком: за завтраком Шурочка листает свой дневник, начатый в те славные дни на теплом бетоне плиты недостроенного дома. В дневнике не так уж много записей, хотя ведет она его с семнадцати лет. Она не знает и не помнит, зачем взяла дневник на борт корабля. Во время полета ни одной мысли о том, чтобы записать туда что-нибудь, не пришло. Шурочка листает страницы дневника, читает редкие записи — иногда только одну за месяц — и таким образом надеется не дать пропасть своей земной личности, оставившей все, бросившей родных и улетевшей незнамо куда за пределы галактики, за пределы небесных сфер. Позабывшей самое себя. Наверное, так и надо, думает иногда Шурочка. Наверное, это было в условиях полета: чем дальше от Земли, тем больше я буду забывать. А летим мы уже порядочно. Я. Я лечу с кораблем. Корабль со мной внутри.
Она пережевывает питательную кашицу, прихлебывает утренний чай и листает страницы дневника, потихоньку восстанавливая собственное порядком подзабытое «я».
Персонаж, оставшийся один на один с космосом в минуту созерцания неба, должно быть, ощущает себя плодом воображения кого-то с другого конца Вселенной, думает она. Но ей не увидеть неба в стерильных белых кабинах корабля. Пока она завтракала, на панели над низким дверным проемом запищала-замигала красная лампочка: где-то прорвало какой-нибудь шланг, или пыль (откуда здесь берется пыль?) забила фильтр воздуховода — мелкие поломки, можно не спешить. Она аккуратно, чтобы не рассыпать крошки, догрызла начинающие подсыхать вафли, помыла руки, оставив мисочку от каши в раковине, застегнула комбинезон, забрала со стола дневник и со вздохом вышла искать место аварии.
Скорей бы лето, думает Шурочка, продвигаясь по оси корабля к предполагаемому месту неполадки. За время, проведенное в полете, конденсат от паров внутри корабля, проникая через трещины, отложился на стенах коридоров и отсеков в виде натечных образований, полных тайн и сказочной красоты. Особенно ярко выражен этот процесс в ближней к корме области осевого коридора. Склоны его изрезаны ущельями и каньонами, есть даже две провальные шахты, заполненные водой. При отключенном освещении влажные ангидритовые стены искрятся сами по себе мириадами огоньков. Сталактиты и сталагмиты из застывших просачивающихся через трещинки в стенах жидкостей приобрели желто-медовый цвет и при прикосновении звенят, издавая продолжительные мелодичные звуки разных тональностей. В безмолвной тишине корабля эти звуки, усиленные эхом, сливаются в один многоголосый звон.
Она со странным эгоизмом осознает, что рада тому, что только она одна во всей галактике может слышать эту музыку, видеть красоту подтопленного коридора. Она тихо проходит мимо годами нараставших подтеков в виде почек, плодов, гроздей винограда, известковых лилий анемонитов, застывших в образе пальмовых листьев. Все они переливаются то белоснежным, то красно-розовым, ближе к двигателям, там, где холоднее всего — с дымчато-черным налетом, будто иллюзией металлического блеска.
Шурочка никогда не задумывалась о габаритах корабля. Ну, большой, да. Километр в длину? Два? За сколько она проходит по главному коридору из конца в конец?
Ближе к двигателям коридор ныряет в большой зал с низким потолком, где от холода зуб на зуб не попадает. Зал этот — целый каменный лес из гипсовых сталагмитов. Анемолиты — «гусиные лапы» кристаллов растут от них в ту сторону, откуда дует ледяной ветер с двигателей. Кое-где гипс образует бесформенные нагромождения — айсберги, отдаленно напоминающие животных, рыб и зверей. Пол местами будто выложен каменным цветами: антодитами и гелектитами. Именно в этом лесу Шурочка и наблюдает посетителей ее сегодняшнего сна: сталактит в форме женщины в шелках и с оленьими рогами, весь усыпанный бисером росы, и вокруг нее — отложения, похожие на лежащие конские тела. В лесу попадаются небольшие источники пресной воды — озерца с образованиями пещерного «жемчуга» и тончайших нитей кристаллического гипса.
Большой зал со сталагмитовым лесом под двигателями в дальнем своем конце сходится к уютному гроту, на первый взгляд — в тупик. Но это обманный маневр. В темноте под стеной примерно на расстоянии тридцати метров вправо обнаруживается узкий лаз. Шурочка уверена, что близка к месту неполадки. Лаз этот быстро становится коридором шестидесяти метров длиной, которым Шурочка попадает в новый отсек корабля с еще большим разнообразием натечных образований, многие из которых размером и формами напоминают изломанные в муках человеческие фигуры. В этом зале Шурочка окончательно теряет понятие о геометрии и внутренней архитектуре корабля. Про себя она называет это помещение «Зал прибытия».
Не то чтобы она избегала Зала прибытия, но за время полета она бывала здесь раза три от силы. Загибает пальцы — это получается четвертый. При этом в памяти ее словно заполняются пустовавшие ранее ячейки: она начинает просчитывать геометрию корабля, сопоставлять где-то когда-то виденные схемы отсеков. Ладно. Стоит признать. Во-первых, почему я зову это «Залом прибытия»? Но она медлит, с детской отрешенностью не спеша отвечать себе на столь подстегивающий воображение вопрос. Оттягивает решение. Тем временем пиканье и красный отсвет предполагаемой поломки обнаруживают себя в дальнем углу зала, где, как она и предполагала, виднеются закрытые люками ячейки прибытия. Сама она прибыла сюда через одну из них. Воспоминание точно и свежо, но она отметает его, так как знает, что, выйдя за пределы Зала прибытия, снова все забудет. Воспоминание исчезнет как ненужное — его поймает навигатор-система корабля и сотрет как не отвечающее главной миссии полета. Она подходит к блестящим хирургической чистотой люкам, закрывающим утопленные в стене ячейки, прикасается к холодному металлу. Вспоминает, как по ночам прислонялась ухом к запертой двери, стоя в своей квартирке, задержав дыхание, ловя малейшие отзвуки с лестницы, ожидая шагов и сопящего тяжелого дыхания, когда придет ОН. Тогда она, впервые в своих брожениях по нутру корабля, в спешке захватила дневник с собой. Она садится на корточки, раскрывает дневник, вытаскивает из каптала давным-давно заточенный карандаш и записывает воспоминания, пришедшие к ней в Зале прибытия. О том, кто она и откуда. Пиканье сигнала и красное мигание огонька над люками ячеек не прекращается. Она записывает почти все, что вспомнила, пока ее не отвлекает далекий металлический шум. Она вертит головой, пытаясь установить его источник. На несколько секунд шум стихает, потом снова что-то грохочет все ближе и ближе, словно нисходящая с гор гроза. Она поворачивается к стене с люками и снова прикасается к металлу, пытаясь уловить колебания. Шум приближается, заглушая пиканье датчика, и Шурочка наконец понимает: кто-то ПРИБЫВАЕТ. Прямо сейчас, неизвестно откуда — на корабль. Это наполняет ее таким ужасом, что она вскакивает, в панике роняя карандаш с дневником, и опрометью бросается прочь из зала, лишь бы подальше убежать от этой неизвестности. Как обычно, за порогом все произошедшее в зале мигом стирается из ее памяти, но первобытный ужас перед тем, что грядет, настолько велик, что гонит ее дальше и дальше до самого конца.
***
Космос конечен. Нет никаких объектов дальше сорока шести с половиной миллиардов световых лет. Если мы будем лететь со скоростью, во много раз превышающей скорость света, то долетим до границы. До прошлого состояния Вселенной. Но и между обычными галактиками существует много абсолютно темной космической пустоты. Потому мы и летим.На этом Шурочка просыпается. Вокруг — ее отсек космического корабля. Она вся в поту. Садится на койке и понимает, что характеристики снова изменились. Что-то вновь нейтрализовалось, но не ушло насовсем. Она удостоверяется в этом, вытирает пот и в одних трусах выходит из каюты завтракать.
Не помнит, давно ли поливала грядку суккулентов, поэтому слегка подливает. Сколько осталось чистой воды — тоже не помнит. Не до конца проснувшись, проходит гулким коридором вдоль оси корабля. Голова сама не своя; демоны вновь играли с ее телом ночью, отрывали руки и ноги, разбросали их по разным углам, а голову словно мяч катали по полу. Потому по утрам ей так трудно встать и собрать себя вместе. Конечности и голова напрочь забывают свои функции.
А вдруг демоны собирают меня обратно неправильно, думает Шурочка. Окончательно просыпается она за завтраком, когда осознает, что под рукой нет дневника, который она обычно по утрам листает и читает случайные места. На ходу дожевывая питательную смесь, идет обратно в свою каюту, перерывает постель, скудные пожитки, но дневника не находит. Это странно, думает она, придется поискать в необжитых частях корабля.
Она мучительно пытается вспомнить, где шлялась вчера и где могла оставить дневник. Словно колоссальный движущийся электрон продумывает все свои возможные маршруты и в конце концов понимает, почему Луна обходит Землю стороной, так и она в своих блужданиях по кораблю обычно избегает одного места, но постоянно крутится вокруг него, вынюхивая невесть что. Это Зал прибытия. Как его исследовать, по возможности не появляясь там? Есть слабая надежда: написать записочку сонным демонам, чтобы те, когда разберут ее на части, запинали голову в тот самый Зал и наигрались там вдоволь. Уж сны-то свои она запоминает прекрасно и сможет приметить, там ли дневник или нет.
Насколько она может понять, корабль выращен из нанокристалла с тенденцией к образованию симметричных структур (господи, какой бред). Возможно даже кольцеосного. План корабля ей за все время составить так и не удалось, но она подозревает, что куда бы ни шла, с какой бы целью просто так или в поисках чего-то ни нахаживала вокруг, коридоры сами неизменно приведут ее в Зал прибытия. Не понимая до конца, почему она его так боится, она решает схитрить и после завтрака просто остается за столом на кухне и делает вид, что вдумчиво читает невидимый потерянный дневник. Этим она выводит системы слежения корабля из себя: на панели над низким дверным проходом начинает пищать и мигать красная лампочка. Ну конечно, думает Шурочка, так, судя по всему, не в первый раз происходит. Теперь страх исчезает. Долг поднимает ее и заставляет идти искать место поломки. Только она уже знает, где оно.
Но сегодня корабль не пропускает ее в Зал прибытия. Неприметный проход к нему закрыт белым щитом. Шурочка в растерянности останавливается и озирается по сторонам. Раньше корабль не позволял себе таких шуточек. Что такого необычного произошло? Шурочка нетерпеливо топчется на месте и даже деликатно покашливает. Когда корабль соображает, что она готова, он включает проектор, спрятанный среди наросших на потолке кристаллов, напоминающих хрустальные люстры, и показывает Шурочке на белом экране кино. Выбранный кораблем фильм называется «Наедине с ночью». В тишине всплывает эмблема известной киностудии, играет легкая эстрадная мелодия, идут начальные титры на фоне едущего по дороге мотоцикла.
***
На этом Шурочка просыпается. Вокруг нее каюта космического корабля. Она вся в поту, словно дождь прошел. Садится. Характеристики изменились. Что-то не ушло. Но нейтрализовано. Она вытирает пот простыней и голышом выходит из каюты завтракать. Не до конца проснувшись, проходит гулким коридором, даже не вспоминая про суккуленты и питьевую воду. Клянет проклятущих демонов. И только на пороге кухни застывает и тогда уже окончательно просыпается. Потому что на кухне сидит ОН.На кухне на ее обычном месте сидит, жуя кашу, Батыр Чимид и, завидев ее, приветливо машет рукой и хлопает по найденному им в Зале прибытия и лежащему сейчас на столе Шурочкиному дневнику. Так, на третий день ее такого ненадежного бытия, к Шурочке явился гость. Большую часть дальнейшего разговора Шурочка, как есть голая, стоит в дверном проеме кубрика. Позже нерешительно проходит вперед и усаживается за стол напротив Чимида.
Впервые она оказалась на корабле не одна. Облик гостя ей знаком, но, насколько она осведомлена, Чимид не может здесь вот так вот запросто появиться. Тем не менее Чимид аккуратно доедает кашу, отставляет миску и тщательно дожевывает, смотря на нее. Чимид понимает все ее смятение, поэтому решает начать беседу с заговора. С того заговора, который когда-то приворожил его к ней. С заговора колдуньи, который снится ему с тех пор почти ежедневно:
лицо свое прикрой белым платком
может оно еще вовсе не сдвинулось
сдвинулась лишь ты сама
белый скачок за белым скачком
плохо что ты не видишь мутное
в мутном отрава сидит
отсюда все начинается.
С каждым словом заговора тревога Шурочкина отступает все дальше, а сама она подходит маленькими шажочками и усаживается за стол напротив Чимида.
— Вот и хорошо, — говорит тот. — А теперь поговорим наконец.
***
— Я возвратился за тобой из очень далеких мест. Но не обнаружил тебя в городе. Город опустел и стоит в руинах. Я вошел в город с востока. Город со всех сторон окружен лугами, полями и лесами, стоит на берегу семи рек, выходящих из далеких болот и впадающих в большое озеро. Город начинается с того перекрестка, где перевернулась цистерна с молоком. Образ растекающегося молока формирует вокруг себя, высвечивает весь лежащий город, конструирует его территорию. Ты могла разлить молоко на лист бумаги, на лист клена, на землю, но только на асфальте из этого получилась карта города, в который тебе пришлось вернуться. Молоко, разливаясь, высвечивает самые темные участки. Знаешь, как ты попала сюда, на корабль? В тот раз ты зажмурилась чуть дольше, чем следует. А знаешь, почему ты по утрам раскрываешь глаза и понимаешь, что характеристики изменились? Потому что ты на корабле совсем одна. На много световых лет вокруг нет никого живого. И когда ты закрываешь глаза, то видишь пустоту без движения, спрятанную в черный цвет. Она проносится мимо с огромной скоростью, и человеческая природа реагирует на это, раскручиваясь словно маховик. На Земле таких скоростей и условий нет, поэтому ты здесь.
— Я открываю глаза, чувствую, что характеристики изменились, и иду на кухню пить квас.
— Когда ты закрываешь глаза, вся Вселенная вокруг сходит с ума и перещелкивается в новое состояние. Когда Вселенная сходит с ума, рождаются огромные невообразимые монстры величиной с Галактику. И чем дальше в пустоту ты движешься в своем корабле, тем больше вокруг тебя становится пустого черного пространства. И тем более огромных монстров порождает перещелкивающаяся Вселенная — от страха того, что ты закрываешь глаза. На самом деле это и является двигателем твоего корабля. Перещелк Вселенной — изменение характеристик — смена положения корабля. А вот куда ты летишь?..
— Мне нужно увидеть эту ситуацию снаружи. А здесь даже нет окон.
— Чтобы увидеть ситуацию снаружи, нужно покинуть корабль. С этим я могу тебе помочь. Или ты хочешь продолжать нелепую жизнь на корабле? Слово за тобой.
— Я не знаю, правильно ли будет сходить с корабля. Я забыла всех, кроме тебя, и мне тут хорошо.
— Обсудим это, когда выберемся, — Чимид закрывает глаза и пару секунд проводит в молчании. Лицо его заострено, он выглядит уставшим, на пороге измождения. Питательная каша тут дело не поправит. Чимид открывает глаза и щелкает пальцами. Теперь они ко всему готовы. Чимид одной рукой подхватывает дневник, в котором, оказывается, много полезной информации. Второй поднимает за локоть Шурочку из-за стола. Они покидают кухню и в последний раз идут основным коридором, прощаясь с кораблем.
— В Зал прибытия, — говорит Чимид, ему знаком этот маршрут. — Через него можно не только прибывать.
Чимид медлит и глядит на обнаженное Шурочкино тело:
— Нам нужно уместиться в одну ячейку. Ничего, влезем.
Он проводит ее залами с наслоениями породы в виде рогатой женщины и павших коней.
В Зале прибытия все готово. Умиротворяюще горит под потолком зеленый свет. Ячейка, в которой утром прибыл Чимид так и оставлена открытой, чтобы ничего не перепутать. Чимид подводит ее ближе, сам первым ложится на спину, и она окунается в тепло и затхлость его давно не стираной выжженной далеким солнцем одежды, обнимает его руками. Ячейка остается открытой, пока Чимид не раскрывает на весу над их головами Шурочкин дневник — в нем записано самое важное. Он читает программу запуска.
Ведь для меня первостепенна пустота
В которой в мириадах километров позади
Зарождается вселенская гроза
Что ворвется в нашу обитель
— пока его глухой голос звучит в вышине Зала прибытия, механизмы запускаются. Ячейка медленно двигается, погружая их сплетенные тела в темноту, и Шурочка беззвучно прощается со своим кораблем.
Пустота дает нам необходимость и помогает выдержать холод перемещения
Ты смотришь в отблеск молний той далекой грозы
Он освещает сторону лица, твой сжатый рот, твой изумленный глаз
Когда безумие отступит из глаз твоих, нас разлучит покой
Он снова лишит смысла нас
Ты повернешь лицо ко мне и в миг, когда я призову
Прильнешь и на колени встанешь предо мной
Чтобы я взял тебя за голову руками, словно Грааль она
Который может опрокинуть вселенская гроза
Ты вырежешь на сердце моем имя, и я разрушу мир ради тебя
Я встану меж тобой и дерзким громом
Почувствую всю боль и заключу всю плоть твою в руках своих
И в миг когда ты в упоении рукой прикроешь оба глаза
Гроза ворвется в твое тело сквозь меня, сквозь твой раскрытый рот
Гроза ворвется и сделает бессмысленными нас снова
Гроза ворвется в город
В нас
С тобой
Гроза ворвется
С последним произнесенным им словом ячейка полностью закрывается, и что-то начинает страшно скрежетать в теле корабля. Шурочка дьявольски пугается и зажмуривает в кромешной темноте глаза.
А когда открывает, то оказывается сидящей на кровати в доме на границе дороги и леса.
