Васин в москве

Грозу он увидел издалека. Та нависала над зиккуратами в завершении исполинской дуги, разрезающей Москву. Смысла бежать не было, ему требовалось именно туда, и он пошел прямо на грозу. Ливень застал всех на площади у театра, там где широкая дорога ныряла в короткий тоннель. В небе раздался звук лопнувшей струны, и гроза вступила во владение городом. Он запрокинул голову и открыл рот, чтобы поймать первые капли, но гроза поначалу избегала его, будто зная, что не здесь его место. Васин был упрям и не сильно боялся непогоды, даже зонтик никогда с собой не брал.

Вместе с остальными застигнутыми он укрылся под колоннадой театра. Беспечный легко одетый никуда не спешащий народ равнодушно оглядывал коллег. В голове как в старом фильме шипели обрывки радиоэфиров. Когда долбанул действительно сильный гром, отозвалась грудная клетка. Ветер понес воду слева, с открытого бокового проема, и толпа зевак качнулась от него, сплотившись еще больше. Канализация не справлялась, по асфальту несся поток воды, и редкие бежавшие мимо утопали в нем по щиколотку. Васин застыл, глядя на умывающийся город, на башни Москвы. Шестым чувством шизофреника он понял, что грозу включили, чтобы он подостыл, успокоился и еще раз все обстоятельно обдумал. Но Васин устал уже думать. До нужного места оставалось пять-десять минут пешком, оно скрывалось в переулках между Тверской и Каретным. Хорошо хоть не на Патриарших, усмехнулся он, на секунду высунувшись из-за колонны, чтобы рассмотреть ориентир — очередную маячившую среди туч башню. Насколько красивым жестом было бы выйти прямо сейчас под ливень, промокнуть до нитки в первые же десять секунд и, оскальзываясь, пошлепать наперерез потокам воды. Но никто вокруг не стремился утонуть в летней московской дождевой романтике. Он некоторое время разглядывал лики стоящих почти ровными рядами под колоннадой сограждан, а ливень начал стихать. Площадь заполнили запахи мокрого камня и подземных колодцев. Васин поднял воротник рубашки и решился выйти вслед уходящему к югу дождю.

Та квартира пряталась во дворах среди узких переулков. Он шлепал по неровному асфальту, входил в темные подворотни, распугивая котов. Людей не было, застигнутые ливнем, те еще оставались на проспектах, а дворовые дети побросали игры и разбежались по домам. Васин углублялся в лабиринт дворов и закоулков, за азартом мало осознавая, как будет выбираться. Наконец он остановился перед зевом, кажется, последней подворотни и принялся одергивать себя за новеллизирование своих шатаний по дворам. Васин, это никуда не годится, если обычная рутина, пусть и в столице, вызывает у тебя такой ворох плохо контролируемых эмоций. Он машинально заозирался, вытягивая сигарету, как всегда делал, когда думал, что Шурочка притаилась где-то рядом и сейчас выскочит читать нотации. Но он уже взрослый мужик и может курить, когда вздумается.

Тучи покинули пределы Садового кольца, снова по-августовски начало шпарить солнце, и от мокрого асфальта повалил пар. Васин быстро докурил, кинул окурок в лужу и проник в темноту подъезда. Это была квартира на втором этаже. Свет он зажигать не стал, вошел в прохладу коридора и на ощупь пробрался в комнату. Хозяева давно уже оставили эти стены, но тем уютнее Васин находил это тихое замкнутое в себе пространство без резких цветов и звуков. Комната с книжными шкафами выходила окном на зеленый двор, света оттуда поступало достаточно. Со двора скрипели качели, звучали детские голоса. Дети снова выползли на прогулку пропадать до самого ужина.

Он подошел к шкафам и провел рукой по старым ледериновым форзацам. Пылью не пахло вовсе, после исчезновения жильцов тут стало некому пылить. Когда зрение подстроилось к освещению, он хрустнул пальцами и принялся разбирать полки. Аккуратно извлекал по три-четыре тома за раз, просматривал, кое-что пролистывал и откладывал на пол к окну, чтобы случайно не замуровать себе отход в коридор. Четыре шкафа в комнате были доверху заполнены, еще пара тумбочек, старый скрипучий диван, на который он опустился, уставший после разбора двух шкафов. Это была приятная работа, приносившая удовлетворенную усталость. Он раскочевряжил заклеенное с зимы окно, распугав воробьев, сел на подоконник и всласть покурил. В животе начало ныть, но обед он себе постановил только после успешного завершения поисков.

Васин прошлепал на кухню, нашел кружку и нацедил воды из-под крана. Пощелкал плитой — газа не было. Он оставил кружку на клеенке стола и в носках пошлепал дальше, сообразив, что забыл осмотреть вторую комнату, дальше по коридору — спальня была затянута темнотой, окно закрывала плотная портьера. Различая только неясные очертания, он прошел к окну и с мерзким бархатным звуком отдернул занавес. Вот где скопилась вся пыль: портьера обдала его плотным, будто лесным, туманом с лохмотьями. Он отряхнулся и увидал в проеме окна неуютный растресканный двор-колодец. В проеме двора стояла мокрая после дождя девочка и пялилась прямо на него. Он плюнул и отвернулся к пыльной комнате. По периметру точно так же стояли забитые доверху томами шкафы. Васин вздохнул и посмотрел на часы.

Он снова перекурил на выходившем на зелень окне и принялся за дело. Только все закончилось на удивление быстро, даже без захода во вторую комнату, куда ему решительно неуютно было бы возвращаться. На второй сверху полке в третьем шкафу, где книги стояли в два ряда, он их и обнаружил. Заставленные какой-то прозаводской предперестроечной ересью, стояли они, семь томов темно-синего цвета с потемневшими скромно-золотыми буквами, выдавленными в корешках: СТРОГОВ.
 
Никакого пакета или сумки Васин, естественно, с собой не захватил, в квартире ничего подходящего не нашлось, поэтому выходил, прижимая к груди семь разъезжающихся томов, и почему-то заметил в тени площадки дверь лифта. Чтобы не тащиться, балансируя, по лестнице он машинально ткнул локтем в кнопку вызова, и дверь тотчас раскрылась ему навстречу, залив все желтым шахтовым цветом. В кабине лифта стояла женщина в красном платье. Стараясь не смотреть на нее, не заговаривать с ней, не дышать ею, он втискивается в лифт, становясь к ней спиной. С ней нельзя разговаривать. Оттопыривает палец из-под стопки книг и нажимает нижнюю кнопку. Свет в лифте мигает, язык его прилипает к гортани, чтобы изо рта не высыпались слова, слипаются губы. Лифт двигается, но едет не туда, куда надо, а на минус четвертый. С него — на минус второй. Затем на минус шестой. Потом старуха из-за спины его протягивает руку и сама нажимает нужный ей этаж. На другие кнопки нажимать теперь нельзя, иначе путешествие закончится прямо здесь, в этой кабине. После достижения минус седьмого этажа возврат будет невозможен. Он перестраивает этажи в голове, пытаясь решить заданное ею уравнение. По прибытию на первый этаж девочка тянет его сзади за рубашку, он терпеливо приседает, и она шепчет ему на ухо, что он с честью прошел испытание.

Ощущение ПОД перестраивается в ощущение НА.

Вернувшись на съемную московскую квартиру, Васин не столько штудировал семитомье Строгова, сколько изучал сопровождающие статьи из многочисленных пожелтевших газетных вырезок, любовно вложенных между страниц собрания. На каждой была приписана дата публикации и наименование органа печати, и вложены они были именно в тот роман или повесть, в период бурной полемики вокруг которого вышла статья.

Аккуратно пролистывая каждый том (настолько аккуратно, что даже надел перчатки для работы с книгами, в изобилии оставшиеся от Шурочки, а кружку с кофе отставил подальше на тумбочку), он последовательно обнаружил несколько сенсационных для себя редкостей. Одной из таких редкостей был цикл документальных репортажей Строгова из ленинградской газеты «Смена», раскрывавший доселе неизвестный Васину и, насколько он понимал, многим читателям, период жизни автора. От древности и эксклюзивности материала глаза Васина слезились. Бегая курить на кухню, он всю ночь вчитывался в полустертые временем газетные иероглифы.

* * *

Он часто ходил по тихой летней улице — в одной руке бутылка успевшего потеплеть пива, в другой — кусок польского вафельно-орехового торта с тонким кремовым слоем сверху. Он кусает, жует, запивает торт пивом, и это все очень вкусно. А улица дальше совсем раскурочена. Асфальт в глубоких и широких разломах, кое-где виднеются попадавшие туда легковушки. Но на том конце улицы — Библиотека, и ему нужно туда добраться.

Он часто видит ее в окне Библиотеки. Остальные присутственные места в городе давно опустошены и закрыты. И только она до сих пор каждый день упрямо сидит на рабочем месте. Ее хорошо видно сквозь большое окно. Чего она ждет? Что кто-нибудь придет вернуть задержанную книгу? Васин даже не знает, где она живет. Каждый раз он проходит мимо по другой стороне улицы, медленно и аккуратно, чтобы ее не беспокоить. Как она умудрилась до сих пор не свалиться в трещины или воронки? Или она уже не покидает отделения Библиотеки? Тем не менее желания следить за ней у Васина не возникает. Ведь все они остаются здесь ради одного — чтобы остаться наедине с самим собой.

Однажды, проходя мимо по своим делам, он делает неловкое движение, что-то роняет и пока нагибается поднять, она успевает переместиться от своего стола прямо к большому окну. Она стоит, отделенная от него одним лишь стеклом, зная, что он тут, снаружи, и начинает что-то говорить. Губы ее шевелятся. Пожирая ее глазами, Васин понимает, что умеет читать по губам и вспоминает, что он совершенно глух и вот уже несколько лет не слышал ни одного звука.

По ночам она лежит обнаженной в русле сверкающего разбитым льдом ручья и прислушивается к таинственным ночным звукам. Она вспоминает время, когда город еще не был пустым, когда даже по ночам не затихало на его улицах движение и кутерьма. Лежа на дне обмелевшего подмерзающего ручья, она слышит шум машин и оживленные разговоры из прошлого.

Васин не помнит, где скитался всю ночь после того, как прочел по губам девушки из Библиотеки правду. Он просыпается, скорчившись от холода, среди корней раскидистого дерева на кладбище. Левая рука, кажется, намертво затекла. Кое-как поднимается, осознавая, что валялся так всю ночь и надышался торфяного дыма. И тогда снова видит ее. В ярко-алом плаще на белом скакуне она шествует через кладбище с востока на запад, и высоко в небе на ее пути одна за другой тихо гаснут звезды. Она оборачивается, смотрит на него исполненными сияния глазами и одними губами произносит то же самое, что и накануне. Но теперь Васин прекрасно ее слышит. Вся обозримая земля сожжена на сто локтей в глубину. Все города на земле разрушены. В каждом селении осталось по несколько человек. Небо и земля отныне погружены в покой. Нет ни признака жизни, ни воспоминания о ней. Молчание мира перестало быть отрицательной величиной. Это и есть конец всего сущего.

* * *

Васин вздрогнул, чуть не свалившись со стула. Взмахнул рукой, пытаясь не упасть и запоздало понял, что задремал над статьями Строгова. Неловко завершая движение, сбил непросмотренные тома на пол и, кряхтя, полез их поднимать. Из одного тома выскользнул какой-то совсем уж нестандартный документ — квадрат из крепкой желтой во много раз сложенной бумаги. Васин поднял его и осоловело повертел в руках. Потом догадался развернуть. Это был чертеж, план какого-то сооружения. Круглого в разрезе. Со множеством технического содержания примечаний и приписок. Он расправил план на столе под светом лампы и отыскал наименование сооружения. Оно одиозно величалось «Большой опытный Строговский коллайдер».